История рассказчика
Сегодня - десять лет со дня смерти Сергея Довлатова

ДМИТРИЙ ОЛЬШАНСКИЙ

В 1847 ГОДУ "взгляд на русскую литературу в десятилетие со дня смерти Пушкина" был весьма распространенной точкой отсчета - ею пользовались Белинский, Вяземский и многие другие, а выводы, как всегда, были неутешительными. Довлатова объединяет с тенью Александра Сергеевича уже хотя бы мгновенное и бесспорное попадание в число классиков - сразу после кончины, а также массовая популярность, начало которой положено было все тем же грустным событием. Объединяет их и явная пропасть, пролегшая между ними и всем тем, что произошло в русской литературе после них: родоначальниками целых "направлений" скорее можно счесть Гоголя и Венедикта Ерофеева, Пушкин (как прозаик) и Довлатов находятся в относительном одиночестве. Тип прозы, ими созданный, слишком сложен, чтобы выстраивать за собой школу.
Довлатов, будучи носителем ему одному доступного стиля, счастливо избежал извечной перепалки между "реалистами", "авангардистами" и "постмодернистами" и оказался любим всеми без исключения; его книги разошлись огромными для современной России тиражами, нисколько при том не теряя в глазах просвещенной публики; по количеству привнесенных в разговоры цитат он едва ли не перекрывает Грибоедова и Булгакова, а фигура его героя, кажется, окончательна слилась в читательском восприятии с автором. Что при этом можно сообщить о нем, отступая от мифа - житейского, собранного мемуаристами, и литературного, наступающего из его сочинений?
Сергей Довлатов прежде всего произведение того забавного культурного феномена, что имел место быть в СССР 50-х и 60-х, - осмысленного заимствования молодыми авторами "трофейных" шедевров, прежде всего американского происхождения. Пресловутая "тоска по мировой культуре" на очередном витке хлынула в Советский Союз джазом, Хемингуэем, модернистской американской поэзией, наподобие Э.Э. Каммингса, а в урезанных дозах - и вовсе Голливудом.
Нужно заметить, что в отдельных случаях увлечение "импортом" давало все более удручающие и бессмысленные результаты (Аксенов, Вознесенский), Довлатову же временная, в молодости, отключенность от литературы русской и наличие портрета Сола Беллоу на стене подарили грандиозные результаты.
Довлатов неведомым образом смог соединить русский тип сознания с синтаксисом американской литературы, передать на русском языке сдержанность английской фразы - так, чтобы лаконизм этот сделался не только лингвистическим явлением, но и естественным для героев "душевным движением". К сожалению, практически все писатели, "метафизическим" проектом которых было взаимодействие русских и западных литературных традиций, не обходились без печальных последствий. Дело в том, что попытка смягчить традиционные русские страсти, противопоставить им умеренность слога и мысли неизбежно сталкивалась с реальностью, идущей на таран, - Довлатов как минимум третий русский автор после Пушкина и Чехова, имевший дело с этой проблемой. К тому же все вышеперечисленные - рассказчики, а не романисты, роман как своего рода тяжелая артиллерия всегда более надежное прикрытие от вокруг происходящего, а пишущий рассказы реагирует на происходящее чаще, быстрее, болезненнее, в некотором смысле он беззащитен.
Но не беда. Невзирая на все скорбные обстоятельства, тексты Довлатова, перефразируя старую оценку одной речи Черчилля в палате общин, будут жить столько, сколько будет существовать породивший их язык.