Нормальный человек в русской словесности
"Сергей Довлатов - это писатель нормы"

АЛЕКСАНДРА ТОЛСТИХИНА

Накануне грустной годовщи-ны корреспондент "Сегодня" АЛЕКСАНДРА ТОЛСТИХИНА связалась по телефону с близ-ким другом Сергея Довлатова АЛЕКСАНДРОМ ГЕНИСОМ, который сейчас находится у себя дома в Нью-Йорке.

- Александр, если немного пофантазировать - что бы, по вашему мнению, делал сегодня Довлатов? Что писал, на какие темы?
- Я много об этом думал. Сергей умер как раз в то время, когда у него был очень интересный период в жизни. Он впервые добрался до массового русского читателя. Все его сочинения либо появились в России именно к тому времени, когда он умер, либо должны были вот-вот появиться. Он хотел отметить свой 50-летний юбилей книгой рассказов, в которой было бы собрано все лучшее, что он написал. То есть к 50 годам Довлатов осознавал себя законченным писателем. В этом смысле вопрос о том, что бы он делал дальше, очень интересен: Сергей работал на материале, казалось, уже отработанном, потому что это все советские дела. Но в последних его рассказах (он умер, сочинив два рассказа из нового сборника "Холодильник") появилась новая тема. Смысл этих рассказов в том, чтобы преломить советский опыт через американскую реальность. Он брал своих русских персонажей, помещал их в Америку и смотрел, что из этого получится. Это был тот необычный поворот, который мог привести к каким-то тематическим, если не стилевым, открытиям. Хотя Сергей как стилист, как мастер прозы сложился настолько основательно и прочно, что я сомневаюсь, что он что-либо изменил бы в этом направлении. Я думаю, что менялся бы его материал и в нем все больше и больше становилось бы Америки. Но именно русской Америки. И если бы он остался жить, то за эти десять лет, я думаю, он стал бы своего рода Бабелем от русской Америки.
- Он жил бы в России или за рубежом?
- Я думаю, он жил бы в Америке, и сейчас он сидел бы по-прежнему в своем Квинсе. Сергей собирался приехать в Россию, долго готовился к этому, но я не думаю, что он бы вернулся навсегда. Возвращаться - это проблема, которая стоит перед писателем слишком остро, чтобы ее можно было решить. Солженицын вернулся - именно в этом его уникальность. Я сомневаюсь, что писателю нужно уезжать и тем более что писателю нужно возвращаться. Это дорога в одну сторону. Я думаю, что он бы жил так, как живут все эмигрантские литераторы: постоянно навещая Россию, выпуская книги. Как жили Тургенев или Гоголь. Совершенно нормальная жизнь.
- Был бы Довлатов литературным авторитетом в сегодняшней России?
- Я думаю, что Довлатов никогда не был и не будет литературным авторитетом, он всегда был и есть любимец читательской публики. Это разные вещи. Литературный авторитет - это законодатель мод, Довлатов никогда не претендовал на это. Он никогда не хотел изменить русскую литературу, он хотел оставить в ней след. Он не революционер, а хранитель. Ему казалось главным - вписаться в нашу классику. Именно это он и сделал. За десять лет, которые прошли со дня его смерти, в русской литературе перепробовали все на свете: постмодернизм, соцарт, бесконечные переписывания классики, передергивания, комикование, стеб. И чем больше экспериментов, тем быстрее читатель устает, и характерно, что русская литература ощущает усталость. Я бы сказал, наступила литературная пауза. На фоне всего этого Довлатов отличается здравомыслием, его здоровая словесность импонирует читателю. Как ни странно это звучит, Довлатов - самый нормальный человек в русской словесности. Это нормальный писатель для нормальных читателей. А это большой дефицит в России.
- Нормальный и в смысле языка и стиля?
- Трехтомник Довлатова - это самое нормальное чтиво, потому что он сочетает в себе все те достоинства и те качества, которых не хватает большинству остальных писателей. Это отточенность стиля. На русском языке Довлатова учат иностранцев русскому языку, сейчас вот выходят книги с ударениями в Японии и в Америке. То есть Довлатов стал образцовым писателем на русском языке. Кстати, характерно: живя в Америке, он сумел достичь необычайной чистоты русского языка. И во всем остальном он тоже был именно писателем нормы. У нас хватает экстравагантных талантов. Например, я высоко ценю творчество Сорокина. Мне импонирует большая часть книг Пелевина. Я давний приятель Мамлеева. Все это экстравагантная литература. Довлатов создал словесность нормы, и благодаря этому его книги всегда будут популярны.
- Вы предсказываете ему жизнь классика?
- Довлатов как раз и есть классик, последний классик советской литературы. И в качестве такового он останется, когда исчезнет все остальное. Посмотрите, как мало советских писателей пережило падение советской власти. Вот Веничка Ерофеев пережил. Мне кажется, что Довлатов именно такую переломную эпоху зафиксировал лучше, чем кто бы то ни было.
- Но ведь ушли реалии советской жизни...
- В Чехове тоже есть много того, что нам непонятно. Я все это опробовал на своем сыне, который родился и вырос в Америке. Он говорит, что ему советские реалии совсем не мешают. А вам мешают у Маркеса реалии латиноамериканские? На самом деле не следует преувеличивать роль реалий. Для того и литература, чтобы рассказывать о незнакомой жизни. И еще есть одно. Смешное всегда остается. Возьмите Ильфа и Петрова - сейчас исполнилось сто лет Остапу Бендеру, и оказалось, что он самый живой персонаж советской литературы. То же самое и с Довлатовым. Довлатов писал не о советском абсурде, а об абсурде как таковом.
- В вашем кругу как-нибудь отметят сегодняшнюю дату?
- Да, вы знаете, ведь поумирала довлатовская родня. Умер отец Довлатова, а недавно умерла его мать, которую он так любил. Грустно все это, хотя, конечно, куда более грустно, что они его пережили.