В поисках утраченной продразверстки
Вышла книга рассказов Александра Солженицына "На краях"

ДМИТРИЙ ОЛЬШАНСКИЙ

РАЗГОВОР о Солженицыне невозможно не начать с его недавних выступлений, с того, как обрел Александр Исаевич себе нового Столыпина в раздумчивое, сметливое пользование. 82-летний классик, уподобившийся Кнуту Гамсуну и Дмитрию Мережковскому (выразившими на старости лет одобрение коллаборационистским правительствам), забыл о том, что госбезопасность некогда вышвыривала его из страны, о том, что, если бы не проклятый Запад и продажные капиталистические СМИ, не известно, что сделали бы с Солженицыным заплечных дел мастера и умельцы-конвоиры. Исторический урок нынешнего инцидента с Солженицыным и его посетителями прост - многолетняя борьба с большевизмом под лозунгом "православия, самодержавия и народности" приводит строго обратно к большевизму - и Александр Исаевич со своими прежними врагами, так подробно описанными им ОГПУ-НКВД-КГБ, соединился гармонично и даже с помпой.
"На краях" же - книга рассказов о прежних временах, о плохих чекистах и хороших крестьянах. Собственно, новый цикл рассказов, написанных в середине девяностых, составляет вторую часть сборника, а предваряют их классические, вошедшие уже в школьную программу "Один день Ивана Денисовича" и прочие нетленки.
В новом цикле Солженицын пишет в основном о двадцатых годах, темы его зарисовок - хроники антоновского бунта, история карьеры маршала Жукова, деревенский голод. Прежде всего - это интересные и легко читающиеся истории, разве что концовки никогда не отличаются особой неожиданностью. Солженицын то и дело радует забавными деталями, вроде бы незаметными в стандартном повествовании о тех временах. "А еще было хорошее преимущество: у антоновцев, конечно же, не было радио, и потому преследующие части могли пользоваться между собой радио без шифра, что облегчало переговоры и убыстряло передачу сведений. Антоновцы скакали, думая, что их никто не видит, а уже по всем трем уездам передавалась искровая связь: где бандиты, куда скачут, куда слать погоню, где перерезать им путь". Вот так - скачешь себе, как при Емельяне Пугачеве, а вокруг уже иные реалии - все по радио расскажут, догонят и порешат.
Живи Солженицын в другой стране и в другую эпоху, из него, как это ни парадоксально, мог бы получиться Вальтер Скотт или Фенимор Купер, автор романов на исторические темы, где придуманные герои рубят друг друга вперемежку с настоящими королями. Однако ничего подобного не получилось, Солженицын свою любовь к исторической беллетристике реализовал на русской почве - материале величественном и к тому кошмарном. Все-таки, описывая гражданскую войну и коллективизацию, логичнее написать "Красное колесо", нежели "Айвенго".
Любопытно, что по ходу чтения то и дело вспоминается Платонов, воевавший, кстати, против солженицынских положительных героев. Прав был Бродский, некогда заметивший, что солженицынский квазиреализм с его суконными неологизмами и описанными им, и только им, чудовищными событиями как бы балансирует на грани абсурда, на грани подлинно авангардной литературы, - но автору, известному своей смелостью житейской, все-таки не хватает смелости метафизической и языковой. Так и в рассказах: Солженицын мог бы рассказать русскую народную "кафку", но сбивается на "критический реализм", от его фольклорных экзерсисов недалеко уже до пословиц Владимира Сорокина вроде "плясать - не холодцом потрясать", но - непременно хочется поучить.
А дальше - уже всплывают в его рассказах те неприятные "моменты", от которых рукой подать до его нынешних "столыпинских" откровений. Фамилии у отрицательных героев, губителей русского крестьянства, - непременно еврейские.