Засилье прозы проклятущей
Новые стихи на книжных прилавках

ДМИТРИЙ ОЛЬШАНСКИЙ

Дмитрий Воденников. "Как надо жить - чтоб быть любимым". ОГИ, 2001.
Имя Дмитрия Воденникова уже более чем известно любителям нынешней поэзии (есть и такая секта), но, к сожалению, почти ничего не говорит широкой публике - и очень жаль, ведь как раз она-то и должна оценить великолепного лирика Воденникова. Дело в том, что в его лице впервые за много лет в русскую изящную словесность шагнул поэт-герой байронического типа, певец страстный, неотразимый, да и стилистически безукоризненный. Воденников, известный, помимо своей основной, так сказать, деятельности, еще и устройством представлений "Поэтического театра", выступлениями своими упрямо возрождает представления о том, что лицезрение поэта есть нечто большее, чем только наблюдение шуршащих бумаг. Его стихи неизменно предполагают зрелищную подачу - и в этом смысле наш герой оказывается близок не только вышеупомянутым "байроническим" личностям, но и концептуалистам вроде Пригова: Воденников является их трагическим эквивалентом.
Однако его новая книга (ее заглавие отличается блестящей непосредственностью) намечает некоторые трещины в столь искусно составленном имидже поэта-сердцееда: трещины, грозящие, впрочем, изрядными смысловыми глубинами. Поэтическая рефлексия Воденникова, как оказалось, далеко выходит за пределы традиционного "не жалею, не зову, не плачу, etc" и апеллирует прежде всего к достижениям наиболее мучительной русской прозы. И здесь вырисовываются прежде всего фигуры Венедикта Ерофеева, Лимонова, Розанова, а за ними неизбежный Федор Михайлович. Ахматова говорила: "В прозе Достоевского действуют постаревшие пушкинские герои" - так в стихах Воденникова объясняются молодые персонажи Достоевского. И потому не случайно, что "Как надо жить - чтоб быть любимым" - книга, наполовину состоящая из фрагментов прозы. Для того чтобы мучиться по-серьезному, с размахом, изначально гармонического пространства стиха не хватает - приходится прибегать к прозе. И тогда, при этаком наложении стиха на обыденную речь, самоистязание Воденникова становится устрашающим, по-хорошему безобразным - "мой стишок, мой грех, мой стыд, мой прах", как пишет он сам. Например, таким: "А я глаза закрыл и головой мотаю, но все равно зеленый весь от страха. Я, между прочим, умереть могу. Так вот зачем меня ты, боже, лупишь : ему приспичило, ему приятней, когда я сам, как голая скворечня, как будто муравейник раскурочен, иль как жевачка липну к утюгу". Превосходная болезненная книга.
Евгения Лавут. "Амур и др.". ОГИ, 2001.
За сильными стихами, как правило, следуют слабые. "Поэтическая серия Проекта ОГИ", порадовав Воденниковым, огорчает бесцветной поэзией Евгении Лавут. В ее случае мы, по-видимому, должны говорить о совершенно особом разделе плохого искусства, который в самый раз можно будет назвать "поэтикой пубертата". Речь идет о стихах или каком другом жанре, в рамках которого осуществляется бесперебойное транслирование переживаний и мировоззрения подростка.
Романтический апофеоз прыщей в стихах Лавут, увы, налицо. Достаточно было бы уже и следующего пассажа - "я твое дитя рожденное быть свободной, а ты мне холодной бульон твоей канители, а ты мне скучный вальсок сиротских проулков, а ты мне : ляг не ходи не то заболеешь". Да, если кто заболел, то необходимо лежать, а если Евгении Лавут это неизвестно, остается только ей посочувствовать.
Главнейшим источником подобной поэзии "рожденных быть свободными" являются, похоже, худшие образцы рок-поэзии - бескрайне патетические барды вроде Александра Башлачева, Юрия Наумова и Янки Дягилевой. Есть, однако, у Лавут и строчки вроде "Всегда естественней отставить сомненья в том, что шагают прежде воля и разум, чем страх и трепет, в том, что прежде я мыслю, а уж потом молюсь, люблю и жалею...". Тут уже закрадываются подозрения, что автор знаком не только с заглавиями работы датского философа Серена Кьеркегора ("Страх и трепет"), но и со среднестатистической выжимкой скверной поэзии. Лучше всего ход мыслей, столь характерный для поэзии Евгении Лавут, был увековечен опять-таки в прозе, в романе величайшего американского мистика Джерома Дэвида Сэлинджера "Над пропастью во ржи". Внутри этого всем известного произведения рассуждения главного героя Холдена Колфилда, раз и навсегда увековечивая в мировой литературе соображения подростка, более чем любопытны. Но, право слово, когда расплодившиеся колфилды принимаются издавать книги стихов - в массовом порядке "поэтика пубертата" становится невыносимой.